Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди
моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы
моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного
ПарниПеро не в моде в наши дни.
И тут я с печи спрыгнула,
Обулась. Долго слушала, —
Все тихо, спит семья!
Чуть-чуть я дверью скрипнула
И вышла. Ночь морозная…
Из Домниной избы,
Где
парни деревенские
И девки собиралися,
Гремела песня складная.
Любимая
моя…
Парень им говорил: — Перестаньте плакать, перестаньте рвать
мое сердце. Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет. Авось-либо я с полком к вам приду. Авось-либо дослужуся до чина. Не крушися,
моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. — Рекрута сего отдавали из экономического селения.
В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двадцатилетнего
парня, вопила: — Любезное
мое дитетко, на кого ты меня покидаешь?
С тех пор, как я пришел в несостояние,
парень мой торгует.
— Благодетель
мой, я женил вчера
парня своего.
— Перестаньте защищать злостных банкротов, — гремел Хотяинцев, положив локти на стол и упираясь в него. — Партию вашу смазал дегтем Азеф, ее прикончили ликвидаторы группы «Почин» Авксентьев, Бунаков, Степа Слетов, бывший
мой приятель и сожитель в ссылке, хороший
парень, но не политик, а наивнейший романтик. Вон Егор Сазонов застрелился от стыда за вождей.
Кричит: «Я вам не
парень, я втрое старше вас!» Долго мы состязались, потом он говорит: «Вы, Долганов, престиж
мой подрываете, какого черта!» Ну, посмеялись мы; конечно, тихонько смеемся, чтобы престиж не пострадал.
— Да, — отозвался брат, не глядя на него. — Но я подобных видел. У народников особый отбор. В Устюге был один студент, казанец. Замечательно слушали его, тогда как меня… не очень! Странное и стеснительное у меня чувство, — пробормотал он. — Как будто я видел этого
парня в Устюге, накануне
моего отъезда. Туда трое присланы, и он между ними. Удивительно похож.
—
Мой брат недавно прислал мне письмо с одним товарищем, — рассказывал Самгин. — Брат — недалекий
парень, очень мягкий. Его испугало крестьянское движение на юге и потрясла дикая расправа с крестьянами. Но он пишет, что не в силах ненавидеть тех, которые били, потому что те, которых били, тоже безумны до ужаса.
— Один естественник, знакомый
мой, очень даровитый
парень, но — скотина и альфонс, — открыто живет с богатой, старой бабой, — хорошо сказал: «Мы все живем на содержании у прошлого». Я как-то упрекнул его, а он и — выразился. Тут, брат, есть что-то…
— Фабричные, мастеровые, кто наделы сохранил, теперь продают их, — ломают деревню, как гнилое дерево! Продают землю как-то зря. Сосед
мой, ткач, продал полторы десятины за четыреста восемьдесят целковых, сына обездолил,
парень на крахмальный завод нанялся. А печник из села, против нас, за одну десятину взял четыреста…
— Этот
парень надоел мне. Работает скверно, рассеян, дерзок. И слишком любит поболтать с
моими поднадзорными.
Кудряш. Мало у нас парней-то на
мою стать, а то бы мы его озорничать-то отучили.
Смотрю, а
парень мой струсил и заревел, право, ревет как баба.
— Ну-тка, ну-тка, покажи нам свою прыть! — сказал я молодому
парню, лихо сидевшему на облучке в нагольном тулупе и несгибаемых рукавицах, которые едва ему дозволяли настолько сблизить пальцы, чтобы взять пятиалтынный из
моих рук.
— Тут в том главное дело, что совсем должна стать
моя торговлишка, и в разъезды за стариной ездить мне не удастся, — сказал Чубалов. — Конечно, Иванушку бы можно посылать, да все уж это не то, как я сам. Да он же в дальних отлучках без меня и не бывал никогда.
Парень молодой, иной раз может и прошибиться.
— И рыбка,
парень, вкусненька живет, коль ее хорошенько сготовишь… — с усмешкой молвила Фленушка и вдруг разразилась громким, резким, будто безумным хохотом. —
Мой бы совет — попробовать ее… Авось по вкусу придется… — лукаво прищурив глаза, она примолвила.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну,
парень, была бы
моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
Настя глядела непразднично… Исстрадалась она от гнета душевного… И узнала б, что замыслил отец, не больно б тому возрадовалась… Жалок ей стал трусливый Алексей!.. И то приходило на ум: «Уж как загорелись глаза у него, как зачал он сказывать про ветлужское золото… Корыстен!.. Не
мою, видно, красоту девичью, а
мое приданое возлюбил погубитель!.. Нет,
парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе
моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!.. Бог тебе судья!..»
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку
моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня,
парень он у меня хороший, как есть нашего старого завета.
Город жил так, как описано в
моем романе. Там ничего не прибавлено и не убавлено. Внешняя жизнь вообще была тихая; но не тише, чем в средних русских губернских городах, даже бойчее по езде студентов на
парных пролетках и санях, особенно когда происходили периодические попойки и загородные экскурсии.
В тот же день вернулся я с уложенным чемоданом в город Л. и поплыл в Кёльн. Помню, пароход уже отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые я уже никогда не должен был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но не грустно; молодой красивый
парень стоял с ней рядом и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне Рейна маленькая
моя мадонна все так же печально выглядывала из темной зелени старого ясеня.
Из остальных я припоминаю всего только два лица из всей этой молодежи: одного высокого смуглого человека, с черными бакенами, много говорившего, лет двадцати семи, какого-то учителя или вроде того, и еще молодого
парня моих лет, в русской поддевке, — лицо со складкой, молчаливое, из прислушивающихся.
— Это гадко, а не просто нехорошо.
Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните
мое слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
— Парень-выжига, не даром из жидов, старику в душу без
мыла лезет. Посмотрите, добром это не кончится! — пророчил подвывавший Август Карлович.
— Ну, вашей,
моей, как хотите назовите! — кипятился Марфин. — Но это все еще цветочки!.. Цветочки! Ягодки будут впереди, потому что за пять минут перед сим, при проезде
моем мимо палат начальника губернии, я вижу, что monsieur le comte et madame Klavsky [господин граф и мадам Клавская (франц.).] вдвоем на
парных санях подкатили к дверям его превосходительства и юркнули в оные.
— Стой… да ты не загадывай вперед… экой ты, братец, непостоянной! Едем мы, это, городом, а я тоже
парень бывалый, про кутузку-то слыхивал. Подъехали к постоялому, я ее, значит, за ручку, высаживаю… жду… И вдруг, братец ты
мой, какую перемену слышу!"А что, говорит, Иван, я здесь только ночь переночую, а завтра опять к себе в усадьбу — доставил бы ты меня!"
Напрасно буду я заверять, что тут даже вопроса не может быть, —
моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего
моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности
моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты
парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
Все они, молодые и немолодые, красивые и некрасивые, были набелены и нарумянены и, став в круг, ходили и пели: «Ой, Дунай ты,
мой Дунай, сын Иванович Дунай!» или: «Ой, Дидо-Ладо, вытопчем, вытопчем!» Около этих хороводов ходили также и молодые
парни из купцов и мещан, в длинных сюртуках своих и чуйках.
Только хмелен, что ли, парень-ет был, или просто причинность с ним сделалась — хлопнулся он, сударь, об земь и прямо как есть супротив
моей избы… ну, и вышло у нас туточка мертвое тело…
Воображению
моему вдруг представляется этот славный, смирный
парень Матюша, не то чтоб веселый, а скорей боязный, трудолюбивый и честный.
— Можно! Помнишь, ты меня, бывало, от мужа
моего прятала? Ну, теперь я тебя от нужды спрячу… Тебе все должны помочь, потому — твой сын за общественное дело пропадает. Хороший
парень он у тебя, это все говорят, как одна душа, и все его жалеют. Я скажу — от арестов этих добра начальству не будет, — ты погляди, что на фабрике делается? Нехорошо говорят, милая! Они там, начальники, думают — укусили человека за пятку, далеко не уйдет! Ан выходит так, что десяток ударили — сотни рассердились!
— Видите ли, у нас все как-то так выходило — она в тюрьме — я на воле, я на воле — она в тюрьме или в ссылке. Это очень похоже на положение Саши, право! Наконец ее сослали на десять лет в Сибирь, страшно далеко! Я хотел ехать за ней даже. Но стало совестно и ей и мне. А она там встретила другого человека, — товарищ
мой, очень хороший
парень! Потом они бежали вместе, теперь живут за границей, да…
О, согласитесь, Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только что запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда какой-нибудь длинный, здоровый
парень, весельчак и балагур, ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и крикнет, как будто ничего не бывало: «А я, брат, сию минуту из Павловска!» Боже
мой! старый граф умер, настает неизреченное счастие, — а тут люди приезжают из Павловска!
Из помощников
моих с особенно горячею любовью и уважением вспоминаю молодого шахтера Степана Бараненко, крепкого стройного
парня с светлыми усиками и сиплым голосом.
— Жаль, — продолжал Басманов, — сегодня не поспеем в баню; до вотчины
моей будет верст тридцать, а завтра, князь, милости просим, угощу тебя лучше теперешнего, увидишь
мои хороводы: девки все на подбор, а
парни — старшему двадцати не будет.
— Спасибо тебе, молодец! — сказал Морозов
парню, — спасибо, что хочешь за правду постоять. Коли одолеешь ворога
моего, не пожалею для тебя казны. Не все у меня добро разграблено; благодаря божьей милости, есть еще чем бойца
моего наградить!
— С чего это? Кажись, Иван тоже красивый
парень, богат и сам, и
мой наследник…
Было обидно слушать его издевки; этот сытый
парень не нравился нам, он всегда подстрекал ребятишек на злые выходки, сообщал им пакостные сплетни о девицах и женщинах; учил дразнить их; ребятишки слушались его и больно платились за это. Он почему-то ненавидел
мою собаку, бросал в нее камнями; однажды дал ей в хлебе иглу.
Когда мимо
моих окон прошли
парни с гармоникой, он вышел на улицу и прокричал...
Велим собрать, что есть в
моем народе,
Девиц-невест и парней-женихов
И всех зараз союзом неразрывным
Соединим, лишь только Солнце брызнет
Румяными лучами по зеленым
Верхам дерев.
Сегодня
мой Мизгирь
Приедет к нам в слободку спознаваться
С девицами и
парнями.
Только вижу,
парень мой не уходит.
— Рекомендую:
мой друг, — рекомендовал меня Пепко. — Отличный
парень, а главное — замечательный талант.
— Так, значит, окончательно, Надежда Васильевна? Эх! Коли так, — сказал он, махнув рукою, — ну, так давай вам бог всего хорошего, Надежда Васильевна. Значит, уж такая
моя горемычная судьба. Эх! Любил
парень девицу, а она не любила. Видит бог! Ну, что ж, поплачу, да и все.
Вот входит в нашу казарму один
мой знакомый из особого отделения, бесконечно добродушный и веселый
парень, неглупый, безобидно-насмешливый и необыкновенно простоватый с виду.
Это был молодой
парень, с круглым лицом, с тихим выражением глаз, очень неразговорчивый со всеми, а со мной не сказавший еще ни одного слова и не обращавший на меня доселе никакого внимания со времени
моего поступления в острог; я даже не знал, как его и зовут.
— Этому горю помочь можно — это приятель-то
мой мне говорит. Он как по письменной части… Это про тебя-то… Дока, у меня он во всем дока — похвастался я… Тогда его можно будет пустить по письменной части… в канцелярию полка, до офицерского чина. Слышь,
парень?
— Вот с этим
парнем (mit diesem Kerl)! Он был
моим караульным. Сбил его с пути истинного; изменил он кайзеру, забыл честь германского воина.